Рубрика: История

История создания тамбовского гарнизонного военного госпиталя

Здание гарнизонного военного госпиталя в г Тамбов объявлено памятником архитектуры и отражает так называемый кирпичный стиль, распространенный в конце 19 века в России.
Весь госпитальный комплекс состоит из двух зданий и надворных построек, выполненных из красного кирпича. Первое П-образное строение является главным корпусом. На его фасадной стене все прямоугольные оконные проемы выделены профилированными наличниками, в верхней части которых помещен замковый камень. Этажи здания разделяет межэтажный пояс.

Над центральной входной дверью укреплен козырек, опирающийся на кованые кронштейны. Второе здание, расположенное вдоль улицы Красноармейской, значительно меньше по размерам и не выделяется отделкой внешних стен. Во дворе госпиталя сохранилось несколько первоначальных построек, в которых размещены вспомогательные помещения.
В 1910 году на Инвалидной площади (второе название — Инвалидный луг) началось строительство нового больничного корпуса, предназначенного для больницы Общества Красного Креста. Инициатором возведения этой больницы в городе Тамбов был Известный горожанам человек, доктор медицины И. Юстов. Строительство велось при участии архитектора Мозголевского по образцовому проекту.

К 1912 году основные сооружения были готовы. На завершающем этапе строительства решили увеличить площадь домового храма во имя Святителя Пантелеймона. Проектировщик-строитель Н. О. Диамандиди внес изменения в проект. В результате площадь храма и его алтарной части увеличилась вдвое. Средства для проведения дополнительных работ выделила А. Н. Нарышкина.

Выстроенное медицинское учреждение в роли больницы Общества Красного Креста просуществовало недолго. Осенью 1914 года сюда поступила первая партия раненых с фронтов первой мировой войны и больница превратилась в большой военный лазарет. В годы гражданской войны лазарет стал военным госпиталем, им он остается и в наши дни.
Во время Великой Отечественной войны к главному корпусу госпиталя сделали пристройку и он мог одновременно принять до 200 раненых. В 1943-1945 годах в нем проводил консультации для врачей и лично оперировал хирург Войно-Ясенецкий, совмещая эту работу с должностью архиерея. На фасадной стене здания помещена мемориальная доска с надписью о том, что здесь в годы войны размещался эвакуационный госпиталь № 4001.
Все последующие годы в этом учреждении располагается Тамбовский гарнизонный военный госпиталь и его поликлиника. Офицеры запаса и участники военных действий поправляют здесь свое здоровье. В госпитале созданы все условия для лечения и быта.
По материалу справочника-путеводителя Тамбов. А. А. Горелов, Ю. К. Щукин

Интерьеры итальянского барокко

«Барокко» — Презрительно цокнула языком старая морячка, рассматривая очередную жемчужину , и, вздохнув, отложила ее в сторону. «Барокко» — «Уродливая жемчужина» на жаргоне средиземноморских моряков, фонтан излишеств для уставшего человека Нового времени.

В барокко все чрезмерно, все слишком. Святые бьются в экстазе, и радости, и страдания, и радости от страдания. Все течет, все меняется. Архитектура переходит в живопись, а та, в скульптуру и далее, далее. Двери в несколько раз превосходящие человеческий рост, анфилады — обманки, через которые невозможно пройти даже ребенку. . Игра и загадка во всем.

Из чего это сделано? И разве это небо над нами всего лишь обман?

 

Интерьер барокко — это фрески, позолота, скульптура, мрамор, резьба, стукко и металл.
И все это подчинено одной идее, композиции, устремляющейся в высоту. Иллюзии-квадратуры стали очень популярны в то время во всей Европе. Стены растворялись в садах, потолок уходил в небо. Итальянский художник А. Поццо, сделавший за свою жизнь немало фресок-квадратур, написал весьма внушительный трактат на эту тему, «Живописная и архитектурная перспектива», где подробно описывал принципы построения перспективы на таких огромных рабочих поверхностях, и этим, вероятно, существенно помог своим современникам в декорировании шикарных новомодных интерьеров.

А. Поццо

Мрамор в Италии всегда оставался одним из излюбленных отделочных материалов, но позволить его себе могли далеко не все. Обычно настоящий мрамор использовали только при укладке полов. Моду на облицовку цветным мрамором стен связывают со знаменитым итальянским архитектором Бернини. Такую отделку он применял как правило для церковных интерьеров.

Горожанам, даже знатным, подобные излишества давались с трудом. Поэтому широкое распространение получила техника finto marmo, расписанное под мрамор дерево. Такой способ декорирования переняли буквально по всей Европе.

Еще один популярный итальянский прием — стукко, достигло в это время наивысшего расцвета. Живопись и фрески в большинстве случаев обрамляли белым или золоченым стукковым декором.
Мебель этого времени подчинена интерьеру. Вообще, в эпоху барокко начинает закрепляться такое понятие, как ансамбль. Единство всех деталей, подчиненное одной общей идее.
Мебель барокко — это тяжелые формы, пышный резной декор, дерево, бронза, мрамор, стекло и прочее, прочее.

Кабинеты, Италия, Испания

В это время выходят из употребления знаменитые итальянские сундуки. Их заменяют вместительные шкафы, кабинеты и бюро. В целом, мебель становится более удобной для жизни.
Для шкафов характерны криволинейность форм, изогнутые карнизы. Филенки дверок часто украшают инкрустациями, вставками из цветной каменной мозаики, или маркетри, цветной деревянной мозаики.
Популярны шкафы-кабинеты. Они стали неотъемлемым атрибутом парадной дворцовой обстановки. Обставленная несколькими такими вещами комната получила название «Кабинет». Мебель эта очень ценились и не редко преподносились в качестве изящного подарка. Увлечение кабинетами приняла вся Европа, и со временем их форма и декор стали носить национальный отпечаток.
Мебель для сидения: стулья, кресла, табуреты также торжественна. Она вполне соответствует современным ей представлениям об удобстве. Обивали ее темным бархатом или глазетом(тканью со вплетенными золотыми или серебряными нитями).

Популярны маленькие столики с инкрустацией или маркетри, играющие декоративную роль. На них ставились забавные вещицы, статуэтки, вазы, часы. Они были украшены массивной резьбой, которая щедро золотится или расписывается в виде путти и купидонов, веселых языческих божеств, орлов, львов. Появляется прием — одна опора вместо четырех.
Самый популярный и любимый материал — орех. В Англии его стали применять так часто, что в истории декоративного искусства эта эпоха получила название «орехового периода».
Если мебель делали из дуба, то непременно фанеровали ореховым шпоном. При обработке криволинейных поверхностей пользовались совсем маленькими кусочками шпона. Так, собственно говоря, и появилось маркетри (от франц. — «испещренный знаками»)
В этот период в Италии было основано несколько крупных шпалерных Мануфактур. Итальянские шерстяные ткани и набивной бархат прославились по всей Европе, его нередко использовали в декорировании интерьеров и при обойке мягкой мебели.
 

Анекдот как историческое явление

Великий Александр Сергеевич, которого по праву числят первым в новой истории русского литературного языка, новатором в необъятной стихии русского стихосложения, основоположником новой прозы, и в области анекдотов был первым. Так как он являлся большим любителем меткого словца, Пушкин и ввел впервые анекдот в лоно высокой литературы.
Тот, кто просматривал его автобиографическую и историческую прозу, безусловно обратил внимание на множество историй и смешных исторических эпизодов, которые в пушкинское время считались анекдотами, но у нас они вряд вызовут даже тень улыбки. Дело здесь не столько в плохом знании истории, сколько в разном понимании анекдота.
Замечательный по-своему анекдот пушкинской поры был вовсе не похож на наш: он был тесно связан с историческими личностями и событиями времени. Он был громоздок, неуклюж, включал слишком много подробностей и пояснений, для его разгадки требовалось общее понимание расстановки сил и действующих героев.

Пушкинский анекдот был историчен и тесно связан крепкими узами со своим временем. То есть мы с вами как бы застали анекдот в пору его рождения: он мил, детски наивен, приятен и всеми любим. Он никого пока не кусает, не жалит смертельно, не отшлифован до блеска, не отделан артистически, не анонимен, не универсален. Потому наивные читатели нашего времени и не видят в нем анекдота, принимая частенько за что-то другое: сплетню, байку, домысел.
— «Один старый адмирал был представлен Екатерине Второй после морского боя, который он выиграл. Екатерина попросила его рассказать о подробностях баталии. Адмирал начал рассказ, но, по мере того как увлекался, он стал пересказывать свои команды и обращения к матросам, перемежая их такой бранью, что все слушавшие его рассказ оцепенели от страха. И вдруг адмирал понял, что он наделал, и, встав на колени перед императрицей, стал просить у нее прощения. Екатерина спокойно и ласково проговорила: «Продолжайте, пожалуйста, дальше ваш весьма интересный рассказ, я этих морских названий и слов все равно не понимаю».
Заметьте, что и в русском языке отмечена особая роль анекдота. Ведь для них, дорогих и любимых, которые не просто рассказывают или искусно передают в лицах, язык выделил специальную словоформу «травить анекдоты», как будто бы существует особое душевное состояние «травли». Скажем, новости, стихи, сплетни, литературные сюжеты — все это мы передаем, пересказываем, комментируем, анализируем, а вот анекдоты вдруг «травим».
Откроем подвернувшийся под руку словарь Ожегова и посмотрим значение слова «травить»:
— убивать, применяя отраву;
— причинять вред организму;
— охотится, преследовать зверя при помощи собак;
— изводить преследованиями, клеветой;
— обрабатывать химическим путем;
— ослаблять, отпускать понемногу.
В каком же значении употребляется в языке словосочетание «травить анекдоты»?
Не то медленно убивать вас, мучая старыми анекдотами. Не то причинять вред здоровому организму, принимая вовнутрь слишком большие порции несвежего продукта; не то изводить вас, намекая анекдотом на ваши слабости; не то обрабатывать вас, применяя психологический прессинг; не то ослаблять вожжи напряженного организма, спуская пар в откровенном смехе над глупостью.
Но мне больше всего нравится другое прочтение: бередить душу, сыпать соль на раны души. От похожего словосочетания «травить душу». Есть ведь что-то глубоко проникновенное, в самое русское сердце поражающее в процессе передачи друг другу сокровенных анекдотов.
Если бы мы могли проследить историческую последовательность возникновения и распространения анекдотов, то, безусловно, открыли бы непосредственную связь и близость их к событиям большой истории. Ведь анекдот, деталь, смеховая мелочь очень точно и однозначно выражают крупные события жизни, неожиданным образом выворачивают изнанку великих событий.
И еще неизвестно, что будет точнее: едкий парадоксальный анекдот, символ своего времени, или строгая научная статья, дающая описание тому же явлению.
Вспомните анекдоты недавней истории, скажем, робкие следы протеста сталинской диктатуре, брежневские анекдоты эпохи застоя, смелые вызовы времен горбачевской перестройки, анекдоты про «новых русских», — и вы поймете, как много исторических нюансов несет в себе маленький разлагающий вирус анекдота…
Не кажется ли вам, будто бы анонимный бесплотный микроб-анекдот, наряду с диссидентами — борцами с ненавистным режимом, экономическими показателями и законами рынка, — является главным виновником падений целых империй, фанатичных диктатур. Это он, смехом разъедая, разлагая изнутри мощные идеологические системы, издеваясь над «видными деятелями» партии и правительства, подрывает в народе веру в незыблемость и силу такого мироустройства. Ведь режим, намертво засмеянный, голышом выставленный, вывернутый наизнанку, больше не страшен, он попросту глуп.
Чем больше закручивали власти гайку цензуры, чем строже наказывали за любые проявления вольномыслия, тем злее становились анекдоты, тем точнее ложились остроты в цель.
Если сравнить анекдоты, скажем, хрущевской оттепели, которые появились в начале его восхождения с анекдотами последних лет правления любителя кукурузы, то вы сразу отметите разницу в тональности.
В конце концов вовсе не важно, в каком наряде явится миру очередной моральный урок: то ли как героический эпос, то ли как народная песнь, то ли как роман-эпопея. Одному поколению суждено плакать над «Словом о полку Игореве», др

Российские сми начала 19 века

В 1801 году на престол взошел император Александр I и после эпохи деспотизма Павла I общественная жизнь несколько оживилась. При дворе вслух произносились либеральные идеи, а положение прессы и литературы улучшается. Журналов и альманахов становится больше и делятся они на два основные направления: либерально-просветительское и консервативно-монархическое.

Самым ярким явлением среди российских СМИ первого десятилетия 19 века был новый журнал Карамзина «Вестник Европы» (1802-1830 годы). Журнал носил консервативный характер, но в нем появился отдел «Политика». Сам Карамзин вел отдел, в котором освещались последние мировые новости, которые, как и новости политики внутренней, освещались в соответствии с либеральными взглядами Александра I – издание требовало гуманного отношения к крепостным и осуждало жестокосердие помещиков, но статус дворянства не подвергался сомнению.

С уходом Карамзина из журнала в 1803 году «Вестник Европы» потерял свою оригинальность и сделался сухим литературным изданием, защищавшим позиции классицизма.

К либерально-просветительским изданиям того времени следует отнести «Свиток муз», «Журнал российской словесности» и «Периодическое издание», которые были исключительно литературными и недолговечными.

Во время Отечественной войны 1812 года общее количество изданий сократилось, но появился яркий журнал «Сын отечества», издаваемый Н.И. Гречем. Здесь впервые появились новости с театра военных действий, статьи о ходе войны, печатались посвященные войне басни И.А. Крылова, рисунки и карикатуры военной тематики.

Еще одним заметным изданием того времени стал декабристский альманах «Полярная звезда» (1823—1825), издаваемый А.А. Бестужевым и К.Ф. Рылеевым. В нем строго соблюдалась коллегиальность, была учреждена редколлегия, печатались только оригинальные литературные произведения, было введено и распределение доходов от издания альманаха в виде гонорара.

В альманахе печатались в том числе молодой Пушкин и другие поэты-романтики. Альманах стал известен в Европе – переводы и перепечатки из «Полярной звезды» издавались в ряде стран.

После подавления восстания декабристов и воцарения Николая I русские СМИ оказались в тяжелых условиях цензуры. Серьезно окрепли и консервативные издания, возглавляемые Ф.В. Булгариным, Н.И. Гречем и О.И. Сенковским, — газета «Северная пчела», журналы «Библиотека для чтения» (1834-1865) и «Сын отечества» (с 1825 года).

«Московский телеграф» Н.А. Полевого (1825-1834) был одним из наиболее популярных изданий после карамзинского «Вестника Европы» и носил энциклопедический характер. Читателя интересовали уже и новинки литературы, и новости экономики и политики, и многое другое, что и предложил публике издатель. В политическом смысле Полевой критиковал дворянство и стремился уравнять это сословие с купеческим. Результатом стало враждебное отношение правительства к «Московскому телеграфу», и тот был закрыт.

В 1831 г. профессор Московского университета Н.И. Надеждин начал издавать энциклопедический по структуре журнал «Телескоп», в котором выдвигал идею реалистического искусства и придавал огромное значение литературному отделу журнала.

А литературно-критический отдел «Телескопа» расцвел с приходом В.Г. Белинского, обратившего внимание на творчество молодого Н.В. Гоголя и критиковавшего бездарность и эпигонство в литературе. Уезжая за границу, Надеждин поручил редактирование журнала молодому Белинскому, который приступил к созданию новой теории журналистики в России, провозгласив критику ведущим отделом общественного журнала, поскольку «без критики журнал есть образ без лица.

«Телескоп» был закрыт в 1836 г. за публикацию «Философического письма» П.Я. Чаадаева, в котором резко критиковалась самодержавная Россия. Чаадаева объявили сумасшедшим, а Надеждина сослали и лишили права заниматься журналистикой.

В 30-х годах 19 века значительный вклад в русскую журналистику внес А.С. Пушкин, приняв самое активное участие в различных и как поэт, и как публицист. Пушкин сотрудничал с «Литературной газетой» А.А. Дельвига и редактировал несколько номеров этой газеты, с «Телескопом», а в 1836 году добился права издавать свой журнал «Современник», который должен быть чисто литературным изданием.

Пушкин печатал в «Современнике» полемические заметки, оригинальные произведения российских авторов, материалы об Отечественной войне 1812 года, освещает и оценивает такие последние события как присоединение Кавказа к России.

На пушкинский «Современник» возлагались большие надежды – как читателями, так и критиками, Пушкин планировал расширить его содержание, однако в 1837 году последовала трагическая смерть поэта, и его идеи так и не реализовались.

Воспоминания ребенка, лишенного детства

«Наши дети – героические, великолепные советские дети, с мужеством взрослых, с разумом взрослых борются теперь за Родину. В их крови горит любовь к свободе. И слово «Родина» для них – это не мертвое слово, а сама жизнь, само биение сердца, пламенный призыв, глубочайшая любовь».

«Правда», 16 августа

1941 года

Сейчас мне 79 лет, но я все равно не могу вспоминать те дни без слез, это было страшное время…И самым главным праздником в жизни для меня навсегда останется День Победы!

Мне было всего 12 лет, когда объявили о том, что на нашу Родину напали немецкие войска, но на войне быстро взрослеешь. И мы, в свои года, осознавали причастность своей судьбы к судьбе Отечества и чувствовали, ощущали себя некой частичкой своего народа. Мы пережили смерть близких, голод, холод, страх. Страх того, что ты останешься один на всем белом свете, страх того, что твоя жизнь может закончиться в любой момент, так и не начавшись.

Мои родители родились в Ленинграде, и мы со страшим братом тоже. Когда началась война, вся наша жизнь перевернулась так, чтобы потом оставить свой неизгладимый отпечаток навсегда. Пережить войну, особенно глазами ребенка страшно. И нельзя сказать ничего более. Страшно.

Это слово, если в него вдуматься скажет все.

В тот 1941 год школы в Кронштадте открывались, как обычно, 1 сентября. Но всем было уже не до учебы: немцы шли по России походным маршем. В школах нас учили не математике, а как перевязывать раненых, гасить зажигательные бомбы, обращаться с оружием. В первые месяцы войны прямым попаданием почти пополам разрезало огромный линкор «Марат», стоявший в Петровской гавани.

Когда мы прибежали туда, мы увидели страшное зрелище: сотни матросов в одних тельняшках, среди них масса раненых, вплавь добираются до берега и в изнеможении падают на землю… Здесь же им оказывают первую помощь. Вода в гавани вся красная от крови. Первая кровь… Так вот что такое война!..

С первых дней люди боролись, никто не опускал рук, днем мой папа уходил на работу, и мама тоже, она рыла окопы…

Через всю жизнь в памяти я пронесла каждую мелочь тех времен. Я никогда не забуду голос диктора, который сообщал по репродуктору: «Воздушная тревога!», — и душа леденела, жуткий ужас и страх охватывал все тело, и только одна мысль возникала в голове в этот момент: «Бежать!» В одни из таких дней, когда объявили тревогу, и начали стрелять зенитные орудия — специально для оповещения жителей, я высунулась в окно и стала смотреть, прямо над нами шел воздушный бой.

Тут забежала соседка, схватила нас и потащила в подвал. Когда кончился обстрел, все вышли на улицу. Какой пожар был огромный! Отец нашел нас в толпе, люди плакали, я тогда еще не понимала почему. Все стояли на улице и плакали, никто не мог ничего сделать, кругом были раненные и много убитых. Все стояли и никто не боялся обстрела, потому что все были голодные и совершенно безразличные…

Мама через несколько дней вернулась с окопов, с того времени начало все ухудшаться. Вскоре в Ленинграде загорелись Бадаевские склады. Папа говорил мне, что там было запасов на двадцать лет. Они горели несколько дней, и по мостовым текло расплавленное масло и сахар. Немцы отлично знали план города и сразу лишили население всех продовольственных запасов. Наступила лютая зима.

Таких морозов не помнил никто — замерз водопровод, лопнули трубы, вышла из строя канализация.

Началась блокада… Всего только несколько месяцев прошло с начала войны, а город уже голодал. Все меньше и меньше продуктов стали выдавать по карточкам. Сначала выдавалв 125 граммов хлеба иждивенцам и 250 — рабочим. Крупы давали 300 г, масла — 100 г в месяц. Потом пришло время, когда уже не выдавали ничего, кроме хлеба.

Да и эти 125 г, от которых зависела жизнь, были не хлебом, а липким черным месивом, сделанным из мучных отходов, мокрым и расплывающимся в руках. Каждый растягивал свой жалкий кусочек настолько, насколько мог… Когда разбомбили Бадаевские склады, многие бросились туда, собирать остатки продуктов, разбросанные вокруг. Мы собирали муку с землей и лепили лепешки. Все время хотелось кушать.

Сначала многие держались, но потом стали кончаться запасы еды, люди от голода доходили до бешенства, отбирали хлеб, у меня пытались отобрать, но я крепко держала, узнала потом, того мальчишку, но испугалась и убежала, да и что я могла сделать. Один раз на раздаче хлеба мужчина прямо с весов схватил хлеб и начал есть, его женщины били, а он закрылся руками и ел. Но что я могу отметить, люди никогда не лезли вне очереди, все спокойно стояли, никто никого не обзывал. Люди были как люди…

Когда стало совсем нечего есть, мы стали покупать кожаные ремни. Никогда не забуду, как я стояла у кастрюли и ждала, ждала…они варились очень долго, чтобы их можно было жевать…а потом мы с братом жадно глотали непрожеванные куски.

Бомбежки и обстрелы каждый день. Притупленное чувство страха за собственную жизнь. В воздухе все время чувствовался специфический запах битого кирпича и опаленного железа. Однажды сигнал воздушной тревоги застал меня на улице, и я спряталась в первую же подворотню.

Грохочут, свистят снаряды…и вдруг, один попал в дом, где я стояла, только с другой стороны, в парадный ход, — но там ведь тоже прятались люди. Какое-то время ничего нельзя было разглядеть от рыжей пыли… После обстрела мы бросились в ту часть дома: весь вход завален кирпичом, а там убитые, раненые… Мы с ребятами стали руками растаскивать камни, и вытащили первую женщину — мертвая…

От страха у меня остановилось сердце. У нее были огромные, выкатившиеся глаза, и вся она была покрыта этой жуткой пылью — лицо, волосы, руки… лишь в застывших глазах отражалось голубое небо. Но самым страшным было то, что вокруг нее бегала девчушка лет пяти и кричала: «Мама, мама, мамочка!» Мы положили женщину на носилки и понесли в нашу школу — тут же, совсем рядом.

Оказывается, мертвые ужасно тяжелые… Это была моя первая встреча со смертью… А девчонка все бежала за нами и кричала…Вот что было страшнее всего для ребенка – потерять мать.

Покойников было очень много. Они были везде: на улицах, в домах и так и оставались лежать там, где умерли, потому что у людей не было сил отвезти родных на кладбище. Очень много детишек тогда умерло от голода. Потом, уже весной ходили специальные бригады, которые выносили покойников, чтобы эпидемии не было. Бригаде за это 250 г хлеба давали.

Эвакуироваться очень трудно было. В сентябре начали эвакуировать детей, мы, правда еще в школу ходили, но часто были бомбежки, и занятий не было. Мы собрали вещи: кулек у меня и такой же у брата. Сказали, что наша баржа уйдет седьмого числа, но когда мы пришли на пристань, оказалась, что они ушли уже вчера – три баржи, вместе с нашими вещами.

Господь спас нас, потому что через несколько дней две баржи из трех вернулись. Третью разбомбил немец…Решили отправить нас поездом. Но, когда мы пришли на вокзал, и мама увидела эту плачущую толпу, огромную, и как отбирали детей, она передумала нас отправлять.

В сентябре сорок второго мы снова пошли в школу, я помню, как мы варили с ребятами кофе из злаков, а потом, из гущи, которая оставалась на дне чашки, пекли котлеты. И из клевера тоже. Никогда не забыть ребенку блокадного Ленинграда, ребенку, лишенному детства те запахи и вкусы войны…Никогда. Война оставляет неизгладимый отпечаток в душе человека.

Весной мы раскапывали грядки и сажали в них какие – то семена, это было небольшой надеждой на то, что осенью можно будет это съесть.

Никто не был в стороне. Все помогали. Помогали бойцам. Женщины. Школьники. Мы с братом ходили в больницы, помогали раненым, других ребят отправляли на совхозные работы, а некоторые даже стояли у станка.

Мой брат с мальчишками постарше залезали на крыши и гасили мелкие осколки снарядов.

Какое-то время еще работали школы, но мало кто был в силах туда приходить. Сидели в пальто и шапках в ледяном, нетопленном классе, все голодные. У всех — закопченные лица: электричества уже не было, в квартирах горели коптилки. Света она дает ничтожно мало, но коптит немилосердно. И у учительницы нашей скопилась в морщинках эта копоть.

Обессилевшие от голода люди постепенно стали опускаться — не мылись, покрылись вшами.

Были столовые, где за талончик на 20 г крупы давали тарелку супа. Правда, суп — одно только название, но хоть что-нибудь, все лучше, чем ничего. Раз пошли мы в такую столовую с девчонкой из моего класса. Я оторвала талончик, карточку положила на стол и пошла к окошечку получать свой суп. Вернулась обратно — девчонка сидит, а карточки моей нет.

Я сразу поняла, что это она ее украла. А ведь украсть карточку, когда 125 г хлеба в день и 300 г крупы в месяц, — это равносильно убийству. Я ее хорошо помню, эту девчонку, — она была из тех, у кого животное чувство голода побеждало рассудок, они теряли человеческий облик и умирали в первую очередь. Но эта выжила, потому что ела человеческое мясо.

У нее был странный взгляд, какая-то ужасная походка — она ходила боком и говорила всегда только о еде. Потом, когда мы вместе оказались на казарменном положении и жили в общей комнате, она обворовала меня еще раз. Но я не могла ничего прятать — меня это унижало! Я была одной из тех, кто даже в таких условиях, оставался, прежде всего, человеком.

Я вспоминаю о ней сейчас без осуждения — я не виню ее. Время было страшное, и нравственно выживали те, в ком не был побежден дух.

Дела давно минувших дней… Часть 1 (история г. Ростова-на-дону)

Заезжие торговцы называли наш город «Азовским Ливерпулем», признавая его одним из самых оживлённых русских портов. В начале XX века в одном специально посвящённом Ростову-на-Дону французском издании, выпущенном в Париже, давалась следующая характеристика: «Южно-русский Чикаго! Растёт, как на дрожжах!»
А известный русский писатель и путешественник  Евгений Львович Марков, посетивший наш город в середине 80-х годов XIX века, в своих «Очерках Кавказа», опубликованных в 1887 году, главу, посвящённую Ростову-на-Дону, назвал так: «Кабак-город».
«Когда поедете, — писал Марков, — по широкой Садовой улице, мимо английских магазинов, немецких пивных, французских парикмахерских, итальянских «эспонецо» (от лат. expono — выставляю, показываю — Прим. авт.) разных мраморных изделий, когда забежите в тенистую, на итальянский манер, столовую-залу гостиницы Челокова с олеандрами на улице, с хорошим французским поваром, — вы ещё можете с некоторою натяжкою оставаться мысленно в Ливерпуле. Тут даже ярко-зелёные, красным расписанные кадки с квасом, очень кстати торчащие на каждом углу, взамен фонтанов, прячутся под иноземное имя. Тут даже русский квас рекомендует себя «баварским», и недостаёт только вывесок о продаже голландской махорки или португальской сивухи… Но своротите только с этой «благопристойной тропы лицемерно промощённой Европы через азиатскую грязь в один из таких же широких, как бы заново расчищенных переулков Ростова, и вы сейчас же, всеми своими порами, на каждом шагу почуете …кабак-город…»
Уроженка Нахичевани-на-Дону, известная советская писательница Мариэтта Шагинян, хорошо знавшая дореволюционный Ростов, в своём романе «Перемена» давала ему следующую характеристику: «На узле хлебного и угольного пути, где пролетает поезд, знакомый москвичам и петербуржцам по летнему следованию на Минеральные, стоит город, построенный спекулянтами для спекуляции, — Ростов-на-Дону… Весь он из конца в конец прорезан одной торговой жилой, от вокзала и до заставы».
Для жителей Ростова-на-Дону, тех, кто мог сопоставлять и сравнивать, снисходительно оглядывая соседние города,   биография их родного города всегда была предметом особой гордости. Ростовцы (слово «ростовчане» появилось намного позже) особо подчёркивали: «Ростов — это вам не Таганрог и не Новочеркасск. Те, известное дело, насаждены искусственно. У одного крёстным отцом был царь Пётр, у другого — Александр Первый… А Ростов населился сам по себе, без казённых нянек…»
Приезжих, в особенности  в тёплое время года, Ростов-на-Дону всегда удивлял своим напряжённым трудовым ритмом. В большинстве не только уездных, но и других губернских городах Российской Империи течение жизни было размеренным, если не сказать ленивым.

К слову сказать, в большинстве российских городов по сравнению с Ростовом-на-Дону подобная «тишь да гладь» продолжается и в настоящее время… А здесь, на берегу степной реки, всегда кипела азартная авральная работа. На густо заставленном судами Дону, на кишащем тысячами людей берегу, на железнодорожных станциях, на фабриках и заводах, в конторах и даже просто на улицах. Создавалось впечатление, что все куда-то спешат, зачем-то торопятся, что весь город просто-напросто в сути своей всегда обуян жаждой наживы…
Французский консул в Одессе, путешественник, учёный-геолог Ксавье Оммер де Гелль, посетивший в 1840 году Ростов-на-Дону со своей женой, писательницей Жанной-Аделью Оммер де Гелль, охарактеризовал его как «небольшой красивый город». При этом де Гелль отмечает, что он не похож на другие русские города. «Здесь нет этих прямых линий, холодных и монотонных, которые преследуют путешественника от одного конца империи до другого. Здесь неровность почвы и необходимость приблизиться к реке заставили жителей строить их дома неправильно, благодаря чему получается столь же разнообразный, сколько и живописный вид… Также и общество в Ростове несравненно приятнее, чем в большинстве губернских городов… Здесь полное смешение народностей, вкусов, понятий, и каждый устраивается великолепно».
«Вещь, — продолжает де Гелль, — чрезвычайно удивившая нас и показавшая нам, насколько либеральные идеи в ходу в этом городе, это — учреждение своего рода казино, где соединяются все классы общества по воскресеньям для танцев и развлечений. Этому мы не видели примера в другом месте.
В этом казино — большая танцевальная зала, прекрасный сад, бильярд, ресторан, всё — чего можно пожелать в подобном учреждении. Хотя вход туда бесплатный, высшее общество не видит в этом затруднений и танцует с таким же удовольствием, как и в аристократической гостиной. Всякое различие положений и чинов здесь изглажено: чиновники, купцы, жёны офицеров, молодые работницы, иностранцы, все классы соединяются здесь, и в результате этого смешения получается смесь, разнообразная и занятная, напоминающая своею весёлою непритязательностью парижские загородные балы. Всё поражает иностранца в этом городе, в котором если есть что русское, так это чиновники, в отелях — отличные рестораны, комнаты, снабжённые кроватями со спальным бельём (вещь, неслыханная во внутренней России), и много другого, что с трудом найдёшь и в Одессе».
Де Гелль проводит параллель между Ростовом и Одессой не только потому, что Одессу он хорошо знал, будучи французским консулом в этом городе. И Одесса и Ростов-на-Дону являли собой новый тип российских городов. Один из русских путешественников в середине XIX века так характеризовал наш город: «Созданный всецело развитием денежного хозяйства, обязанный своим возникновением и развитием торговому обмену, особенно с Западной Европой, Ростов уже в 40-гг. (XIX века — Прим. авт.) был типом нового города, — города, который, подобно Одессе, не походил на старые российские города. Совершенно правильно вспоминают об Америке, говоря о росте и характере Ростова».
Может, тогда и было положено начало знаменитой байке о двух южных городах с практически одинаковым менталитетом своих жителей, которые решили породниться?.. Может, тогда и возникло самое знаменитое прозвище нашего города — «Ростов — ПАПА», а Одесса стала «МАМОЙ»?
Ростов-на-Дону ещё только набирал силы. Его мощь, его живой характер отразятся в формах архитектуры, в застройке его центра, его портовых сооружениях, фабриках и заводах. Всё это произойдёт позднее, во второй половине XIX — начале XX вв.
Благодаря экономическим выгодам своего положения Ростов-на-Дону рос, как никакой другой город в России. В 1797 году население Ростова составляло всего 1788 человек, которые жили на 8 улицах и 6 переулках. Если виртуально наложить карту Ростова того времени на современную карту, то получится, что весь город практически «умещался» в квадрате: ул. Б.Садовая — пр. Ворошиловский — р. Дон — р. Темерник.
В 1841 году население уже составляет 9050 человек, в 1860 году — 17574 жителя, а перепись 1897 года показала уже 119071 человек.
Один из местных поэтов того времени написал:
…Сей град
Стяжал название Ростова
Совсем недаром. Он растёт,
Как гриб в дождливую погоду…
Некоторые досужие статистики, дабы усилить впечатление говорили: «Плюсуйте ещё и Нахичевань, и Гниловскую с Александровкой. Что это, как не ростовские пригороды?..» И если «приплюсовать», то получалось очень даже внушительно: в конце XIX века всего н

Кинжал

В лисьих норах нет неверующих.

Генерал Эйзенхауэр

Кинжал

( рассказ моего приятеля о своём отце )

Слышал я этот рассказ от своего приятеля N., лет так десять-двеннадцать назад, а он от своего отца-фронтовика, человека бывалого, прошедшего всю войну. Было это на Ленинградском фронте, вроде бы осенью 1942 года. Стояла их рота на передовой, как раз напротив испанской «Голубой» дивизии.

Как принято было тогда в Красной Армии, гоняли их командиры с политруками почитай каждый Божий день в бесполезные, губительные атаки до тех пор, пока всех их не переубивает досмерти. Позиции наши как всегда находились в болоте, а испанские — на высотках.

В общем, картина известная: кормят плохо, вшиво, в землянках и траншеях вода, сверху тоже льёт, по ночам уже зябко и морозцем прихватывает, один прибыток — к испанцам в траншеи сходить за жратвой и трофеями, если, конечно, не ранит и вообще жив останешься, да смены своей ждать, когда с передовой в тыл уведут на пополнение. Как он рассказывал, атаки тогда проходили, примерно, на один манер.

Выгонят командиры своих солдатиков пинками и матюгом из окопов и цепями, где бегом, где ползком с вялым, похожим на вой «Ура!» гонят их до испанских позиций. Ну а испанцы попалят — попалят, да и отойдут на запасные позиции. Тут по нашим, пока не успели закрепиться, со всей дури начинает крыть немецкая и испанская артиллерия и миномёты.

Шпарят так, что Божий свет с копеечку покажется, да и контратакой вышибут нас назад, в болото. Но как наши до испанских траншей добегут, вот тут шорох стоит, только держись, главное, конечно, не теряться. В основном, конечно, на вопрос пожрать и выпить, но и другие трофеи тоже дело не последнее: пистолет, бинокль, зажигалку, часы, портсигар, планшет, нож хороший — всегда выгодно поменять, можно на ту же жратву или бутылку, как кому нравится.

Да и в случае ранения, если санитару вовремя не сунуть, бывают неприятные неожиданности с грустным исходом. Был у них в отделении один парнишка, ну очень фартовый и ловкий, просто ужас! С 41 года на передовой ошивался и ни осколок, ни пуля его ни разу не цепляла, а в смысле добыть что-либо — просто асс, всякий раз ухитрялся, невзирая на обстоятельства. Завидовали ему, конечно, страшно.

С отцом моего приятеля они подружились и на правах старшего товарища, хоть лет им было и одинаково, но на фронте у времени другой счёт, как известно, учил его разным полезным в окопах штукам. Надо сказать, что отец моего приятеля на передовую попал только в конце лета и во многих отношениях был, так сказать, младенцем.

Вот однажды, уже поздней осенью, ходили они в атаку, а после, вернувшись к себе в траншею, сидели они вдвоём и перекуривали, отходя понемногу. Тут показывает парнишка приятельскому отцу, ну украдкой, конечно, по-дружески, трофейный кинжал.

Показывает значит в тихую, чтоб не упёрли и не отобрали, а кинжал-то старинный испанский, верно ещё рыцарских времён, понятное дело, фамильный и красоты неописуемой. Рукоять и ножны в ажурном серебре ручной работы и красоты исключительной, клинок дамасковой стали волнами  остроты необыкновенной, на затылке рукояти золотой герб накладной с рыцарскими шлемами, коронами княжескими и зверями экзотическими, в ножны и рукоятку кораллы вделаны, короче, сразу ясно — вещь старинная, цены немалой.

Приятельский отец — мужик не жадный, но, говорит, и у него при виде такой вещи в мозгу помутнение произошло. Зависть взяла. Скоро, конечно, про этот кинжал многие узнали, таким трофеем, хоть и страшновато, но не похвалиться уж больно невмоготу. Предлагали меняться, но парнишка ни в какую — себе оставляю и баста!

Происходит, между тем,  на их участке фронта временное затишье, то ли сами войска выдохлись, то ли генералы на рыбалку или охоту с секретутками уехали, то ли очередную задницу штабы служивым готовят и перед ней дают последний раз расслабиться — не знаю. Проходит неделя, а осень, промозгло. По такой погоде пожрать горяченького, ой как охота. Ну а с кухни на передовую понятно ночью в термосах таскают и пока суть да дело жратва чуть тёплая.

 В общем, к вечеру когда потише становится, а ротный с политруком уже пьяные спят, пробираются наши солдатики на запасные позиции, в  дальнюю траншею, в вороночку или в ближний лесок, перекурить в спокойной обстановочке, да сварить себе по тихому горяченького. Стараются, естественно, чтоб без дыма, аккуратненько.

Вот и приятельский отец с парнишкой, да ещё пара солдатиков из их взвода отползли в воронку, сидят, покуривают разувшись, портянки сушат, да кухарничают. Вечереет, туманно так и дыма совсем не видать. Всё уж почти и сварилось, да и ноги, за день застывшие, от огня понемногу отходить стали. Пора бы и потрескать, но не тут-то было!

Услыхали они, что мина летит, вжались кто как был в стенки воронки, а тут и жахнуло! Да так от души и совсем рядом. Ну, а как чёрно-блевотный тротиловый дым рассеялся, начали они очухиваться, да в себя приходить. Хозяйство их всё разворотило, сами все в грязи, котелок на боку. Потрескали! Нечего сказать! Друг друга осматривают, не ранены ли.

А надо заметить, что место, где они кухарничали, среди солдат спокойным считалось, да и обстрела не было. Четверо их было, троим ничего, ни царапины, звон в ушах не считается, а вот парнишке непофартило! Лежит на брюхе, ватник на спине как ножом вспорот, хребет ему перешибло, а в ране видать как лёгкие в нём ходят, ну, в общем, плохая рана, смертельная.

Приятельский батя к нему наклонился, а парнишка его тихо-тихо так перевязать просит. А чего его перевязывать! Дураку видно — кончается парень! Но дивное дело говорит, когда человек кончается и детдомовский маму вспомнит, а этот — нет! Передайте, говорит, моим родным, что отмучился я за нашу Советскую Родину!

И отошёл. Вот такой странный был! Прикопали они его в той же воронке, только книжку красноармейскую забрали, а кинжал так с ним и оставили. Все его брать побоялись. Люди, говорят, на фронте суеверными очень становятся. Да и виданное ли дело, чтоб в спокойном месте шальной миной — все целы, ни царапинки, а один готов!.

Вот такая странная история.

Лето 2005 года

С.-Петербург.                                               Е.О.Барбазанов